Вий наоборот

 Коля Тождественский, больше известный окружающим как Иваныч, страшно соскучился по творческой работе. Вызвано это было, несомненно, продолжительной вынужденной трезвостью: до зарплаты в родной (увы, далекой от творчества), организации было далеко, а друг Михалыч ни с того ни с сего отказался финансировать совместные попойки, наоборот, потребовал вернуть старый долг – тысячу, занятую до получки всего лишь год назад!

 Невыносимость трезвого бытия довела Иваныча до конвульсий: его скрюченные пальцы шевелились, как будто вновь стучали по клавишам пишущей машинки, как в те незабвенные времена, когда он фонтанами изливал яд и желчь на страницах одной неразборчивой в связях газетенки. «А почему бы не тряхнуть стариной? - подумал «творец».  – Глядишь, полегчает!»

 Интуитивно понимая, что одного недовольства старым другом для объемного опуса будет маловато, Иваныч решил стимулировать Музу испытанным способом: проверкой качества работы людей, которых он с некоторого времени считал своими  коллегами - корреспондентов центральных каналов и газет. Вот кому он всегда с особым удовольствием указывал, как надо правильно писать и снимать, не скупясь при этом на оскорбления, совершенно справедливо полагая, что вряд ли кто-то из авторов раскритикованных им статей и репортажей когда-либо узнает о его, Коли, существовании.

 Поскольку периодики под рукой не оказалось, он заступил на трудовую вахту перед телевизором. Замелькали кадры: «Новости» по 1-му каналу, «Вести» по каналу «Россия», «Сегодня» на НТВ, «События» на ТВЦ…  С каждым щелчком пульта все больше наливались кровью глаза Иваныча, все сильнее становились порывы вдохновения.

 - Что же они все одно и то же показывают, - недовольно шипел он. – Почему опять курс валют? Зачем встречи на высшем уровне? Кому интересно, что за рубежом происходит, кто с кем воюет? Нам, обывателям, другое подавай: какие перестановки в правительстве, кого  уволили, а кого, наоборот, повысили, да какой оклад назначили, да что он на эти деньги купил!

 Достигнув нужного градуса возмущения некомпетентностью центральных СМИ, Иваныч совсем уж собрался пересесть к столу, но при попытке подняться из кресла вдруг испытал приступ зевоты и сонливости.

 - Довели, головотяпы! Совсем голову новостями задурили, - сделал он вывод. – Отдохну, пожалуй…

 И провалился в дремоту.

 …Вдруг в комнате стало шумно и тесно, вокруг Иваныча столпились люди, многие из которых казались ему почему-то знакомыми.

 - Ты когда в последний раз в служебную командировку выезжал? А интервью у кого брал? Репортаж откуда вел? – сердито спрашивали они. – Ты кто такой, чтобы наш труд критиковать?

 Иваныч сообразил, что это и есть те самые корреспонденты центральных каналов и газет, и оробел.

 - Аналитик я… - растерянно пробормотал он.

 Вперед выступил мужчина в очках, в котором Иваныч с благоговейным ужасом узнал Владимира Познера.

 - Кто-кто вы, простите? – с ехидцей спросил он.

 - Анал…-аналит…-ик-ик… -  еле слышно ответил Иваныч, и еще пару раз икнул.

- О, времена, - печально закатил глаза Познер и исчез. Его место занял Михаил Леонтьев.

 - Однако зря ты себя аналитиком возомнил, - с дружеской фамильярностью пожурил он Иваныча. – Кругозор не той широты. Содержимое мусорного ведра анализировать – это твое. Не обижайся, однако.

 - А я что? - отбивался Иваныч. – Это народ правду любит. Забористую!

 - Забористую пишите на заборе! – отчеканила новая собеседница - Ирада Зейналова.

 Последнее замечание Иваныча задело.

 - Да вы все!.. Да я вас!.. – пригрозил он. - Да вы меня не стоите!  Потому и оценить не можете!

 Внезапно перед Иванычем возник неизвестно как затесавшийся в журналистские ряды Евгений Петросян.

 - Нечего на зеркало пенять, коли рожа кривая! – захохотал он и сунул скандалисту под нос зеркало. – На себя лучше посмотри!

 Иваныч посмотрел. И то, что он увидел в прозрачном стекле, было так неприглядно, так уродливо и страшно, что закричал он не своим голосом, по привычке переврав теперь уже литературного классика:

 - Опустите мне веки!

 …От собственного крика он  проснулся и тут же инстинктивно вскинул руки, закрывая голову. Но ничего на нее не упало – ни меч карающий, ни уже привычный кирпич, и Иваныч осмелел: открыл глаза. Ни одной живой души рядом не было. «Пронесло! – понял он с облегчением. – Это сон». И, потирая руки, направился к грязному столу, где безропотно и обреченно ждала его  печатная машинка, готовая принять очередную порцию душевно-умственных помоев, которыми до краев наполнилось нутро Иваныча.

 Всегда ваша, Анциферова Маша